Межрегиональный интернет-журнал «7x7» Новости, мнения, блоги
  1. Республика Коми
  2. Крест на обочине

Крест на обочине

Виталий Шахов
Виталий Шахов
Добавить блогера в избранное
Это личный блог. Текст мог быть написан в интересах автора или сторонних лиц. Редакция 7x7 не причастна к его созданию и может не разделять мнение автора. Регистрация блогов на 7x7 открыта для авторов различных взглядов.

Жил помаленьку, а помер вдруг.

И похоронен в сектре со странным ноером: 13.

Бывает просто вдруг. А бывает вдруг совершенно, категорически и абсолютно. Именно так  выкатились из темного ельника три бурых комочка. Посреди белой поляны они развернулись и затеяли веселую кучу-малу. Медвежата вздымались, лапали и валились друг на дружку, сплетались в один большой мохнатый клубок. Потом расплетались и азартно гоняли по кругу, смешно переваливаясь и высоко подбрасывая шерстяные попы. Застывший полдень ожил, зашептал, заиграл. Вековые сосны улыбались.

Сергей не успел ни вздрогнуть, ни испугаться. «Вот ведь… Понимаешь… Дети Природы… Не то, что мы… цари», — как последнюю затяжку, Серега жадно всасывал хвойный воздух, небо, солнце, золотые сосны и белую поляну вместе с кочками, брусникой, боровиками и медвежатами.

Из ближней кочки выросла тень: закрыла детенышей, поляну, сосны, небо… Рука с ножом машинально ткнула и мягко провалилась во что-то шерстяное и вонючее. Красная пасть дохнула кислым. Череп остро сдавило. Онемели руки и ноги, на грудь навалилось…

Очнулся Серега под мокрым одеялом, во тьме и в поту. Что-то гулко стучало где-то в горле, дышать было нечем. Тело машинально сползло с продавленного дивана и распласталось, приникло к прохладным доскам пола: «Кажись — приехали…»

Время потеряло смысл и значение, так что Серега не знает, сколько он так пролежал, пока осторожно возвращалось дыхание, просох пот, а раскаленный череп остыл до привычной тупой боли, впуская мысли и воспоминания. «Так, значит… это мы, похоже, проходили… лет тридцать назад. Мамонт, сволочь, уболтал тогда  на стакан спирта с шампанским. Так же вот очухивался. Думал — кранты, а через час уже требовал продолжения банкета. Никто и не заметил тогда. А сейчас? Где все? А я где?», — классический вопрос заставил тело предпринять попытку подъема в вертикальное положение. Остро шарахнуло в виски, колени подогнулись и голова панически приникла к доскам. «Господу помолимся», — криво усмехнулся Серега и на четвереньках поплелся к двери. Осторожненько, по косячку поднялся и выглянул в темный коридор. На кухне свет горел. По стеночке, по стеночке Сергей потянулся «на огонек».

Привычный бардак на сей раз дополнял разбитый плафон. Сиротливая лампочка напомнила о бородатом мужичке с его дикими плясками. «Пашка… поэт из подворотни… все понятно… за шкафом спит… выгоню на хер», — время и пространство вернулись, но легче от этого не стало, пока с кухонного стола Сереге не мигнуло горлышко бутылки прозрачного стекла. «Неужели?! Да тут  граммов триста будет, — в стакан булькнуло строго и уверенно, — Помнят руки-то… Надо же… И не дрогнет… Живы будем… Да что тут? Вода что ли?» Градусы проявились где-то на уровне груди и стали тихо подниматься к истерзанному мозгу. Посидели. Терновый венец уступил место тупому обручу, а во рту шершаво ворочался распухший язык.  Сергей огляделся уже вполне осмысленно, поморщился и снова потянулся к бутылке, но вспомнил о Пашке: «Сдохнет еще… Хоть и сволочь… А который час, поз-з-звольте поинтересоваться…»

Скромная форточка явно не отвечала возросшим требованиям. Серега рванул на себя оконную раму. Одна, вторая… Заклеенные на зиму окна с треском распахнулись, впуская прохладу апрельской ночи. «Тьма египетская…», — рука потянулась к сигаретам, но в голову кольнуло, пришлось отставить до лучших времен. «Надо что-то делать…», — привычно сгреб нехитрую утварь в раковину, вымыл, вытер, расставил. Прибрал и протер стол, подмел осколки. «Полы что ли вымыть?», — печальный замысел прервал радостный вой за окном. Снегоуборочный агрегат привычно будил всю округу. «Сволочь. Значит, три часа. Отрубились около одиннадцати. Пашка до шести продрыхнет. Нормальный ход», — Серега пересчитал наличность, хмыкнул и успокоился окончательно.

В ванной долго и ожесточенно елозил зубной щеткой. Полоскал распухшую морду: холодая, горячая, холодная, еще, собака, горячее… Растер мохнатым полотенцем, потянулся к бритве. Осторожно скосил глазом на зеркало: «Ладно. Третий сорт — не брак. Сойдет для сельской местности». Потом прикончил пузырь, чего-то съел, посидел, закурил, прислушался к организму: «Жить будем. Пора на трамплин и в лавку».

«Трамплином» Сергей по привычке называл высоченный спуск к реке Вычегде совсем  в двух шагах от его девятиэтажки. Когда-то сюда, на городскую окраину вела единственная кривая, чисто деревенская улица. И был здесь настоящий, большой, действующий трамплин. И подросток Серега даже ездил сюда на горнолыжную секцию. И даже прыгал пару раз.

Потом панельные джунгли проросли далеко-далёко и трамплин стал почти что центром спального района. И почему-то загрустил: сначала гнил потихоньку, по одной, по две, и целыми прядями выпадали доски, обнажались черные столбы-опоры,  потом останки растащили на костры веселые горожане. Впрочем, кривая улица как-то пока выживала. Почти настоящая деревня лежала сейчас где-то прямо под Серегиным окном. По утрам он часто курил на балконе и смотрел, как оживают печные трубы, выпуская мягкие дымы в прозрачное небо, как они сливаются с туманом над двумя речками, как тают, открывая дальний таежный простор…

Хотя «трамплин» Сергей любил все же больше. Это было самое высокое место. Здесь на скамеечке под тополем-гигантом, в виду реки и горизонта, думалось спокойно и легко. Даже и не думалось вовсе. Блаженная пустота сама что-то там творила.

По дороге занырнул за стекло ночного магазина. Долго бродил по рядам. Выбрал чекушку коньяка и шоколадку. Кассирша странно улыбнулась, словно сказать что хотела. «Наверное, рожа моя с коньяком не клеится… подумаешь…», — пока Сергей добрел до заветной скамейки ночь потеснилась и обозначила смутный горизонт.

Коньячок, сигаретка, простор… Мысли привычно покинули пустую голову и унеслись куда-то за реку, в невидимую пока  Парму. А когда возвращались, то крутились почему-то вокруг одного имени: «Пашка. Павел Поляков. И какого хрена ты пьешь, как… скотина? А я какого?..»

Паша выпал из рядов литературной общественности около двух лет назад. Самый молодой и самобытный коми поэт быстро взлетел к вершинам местного успеха и также резко спикировал. Все, вроде, складывалось у парня удачно: жена, ребенок, интересная работа, квартиру даже умудрился как-то получить… Но — попивал уверенно. Хотя для поэтов это почти норма.

Сергей познакомился с его творчеством в одну из предвыборных кампаний. В дуэте с другим заслуженным артистом поэт «окучивал» деревенский электорат: Паша сочинял и плясал, друг-артист пел и играл, Серега контролировал процесс. Было смешно и трогательно.

Волею судеб друзья частенько собирались в Серегиной холостяцкой квартире. Как-то Паша вдохновенно басил свои произведения очередной случайной почитательнице талантов и Сергей был искренне поражен, обнаружив на щеках волоокой красавицы почти трезвые потоки настоящих слез!

— Даша, ты чего ревешь? Ведь ты по коми ни бельмеса!

— Дурак. Это так грустно и красиво.

И ведь права была! Есть в его поэзии какая-то темная природная сила. Необъяснимая и непереводимая. И плясал Паша под гармошку исключительно самобытно: на полусогнутых ногах подпрыгивал почти до потолка, мягко пружинил и снова взмывал без всяких дополнительных выразительных средств. Маленький, хитрый и бородатый он смахивал то ли на лешего, то ли на домового, решившего вдруг оттянуться в человеческом обществе.

И рыбу умел взять в любой луже, и глухарей ловил чуть ли не под окнами писательской дачи в Лемью. А со старухами мог часами разговаривать о «прежних временах», хотя самому-то и тридцати не было.

Как-то постепенно его семейная жизнь «растрескалась». Из дома буйного во хмелю поэта выгнали. Потом и со службы попросили. Начальству надоели его «творческие загулы». Хотя дело он свое делал интересно: с выдумкой, озорством и смешинкой. Это был настоящий детский журнал, а Паша сам и писал, и рисовал, и праздники всякие устраивал… После Полякова так никто эту нишу и не занял. Но, начальству, конечно, виднее. Давно замечено, что никто так жестоко не борется с пьянством, как бывшие алкоголики.

Потом «залуженный» подженился и дружба их угасла, а Паша помелькал немного в районе Дома Печати и пропал.

Сообщество граждан «без определенного места жительства» существовало во все времена. Этот параллельный мир живет по своим законам вне социальной лестницы и, практически, вне государства. Даже милиция брезгует забирать опустившихся и вонючих алкоголиков в стены уютных вытрезвителей. Их не любят дворники, а бродячие псы зачастую ловко выхватывают из рук зазевавшегося бедолаги пакет с добытой на помойке провизией. Впрочем, и наиболее беспечные собаки нередко разнообразят мясное «бичевское[1]» меню. Симбиоз.

Добропорядочные граждане стараются не замечать этих представителей «свободного мира» до тех пор, пока они прямо не вторгаются в привычный порядок вещей. «Бичи», «синяки*», «аисты*»… Где-то среди них бродил Паша: большая редкость по нынешним… да каким еще нынешним?! Когда это поэты пачками нарождались? И в «золотом веке» их по пальцам можно сосчитать, а нам уж где уж…

Больше года Паша кантовался где-то по подвалам. А в крещенские морозы нарисовался у Сереги с джентльменским набором: шляпа, борода, пижонский — бывший белый — шарф, пальтишко до пят, чекушка, селедка, мороженое.

Сергей и сам оказался на распутье: с женой расстались окончательно (второй), с работой не ясно… В общем — «свободный журналист» или «говно в проруби». Вот Паша и прибился: пропадет где-то на недельку и заявится. Чекушка, селедка, мороженое… Серега пока что умел тормознуть и худо-бедно возвращался к общественно-полезной деятельности. А Пашу несло конкретно, грубо и безнадежно. Уж и говорили, и ругались… дрались даже. Пытался Серега приобщить бедолагу к обычной журналистике, и местечко подыскал, даже серию про «бичей» задумывали. Но… не царское, видать, это дело. Убежит, прокантуется где-то и снова на пороге: бледный, грязный, вонючий, чекушка, селедка, мороженое.

«Да… Был поэт, да весь вышел. А другого ему не надо. Ну и что с ним делать прикажете? Пропадет ведь, козёл. И я с ним на пару…», — Сергей вынырнул из воспоминаний под странные звуки. «Блим-блём-блям, блим-блём-блям», — прямо над головой, с вершины громадного тополя спускался перелив лёгкого колокольчика.

Уже светало. На фоне серого неба проступили силуэты домов, деревьев, кустов. Сергей отошёл от тополя и стал пристально всматриваться, постепенно различая ствол, ветви, крону… «Ворона! Но голос-то не её, да и здороваََ уж больно. Что-то не встречал я таких ворон… Ворон! Точно! Вот разорался, зараза! Ты это зачем? Почему?». Чёрный силуэт тяжело распахнулся, поднялся над вершиной, махнул раз, другой и спланировал вниз: к реке, за реку, во тьму.

Закончились чекушка, сигареты и брожение в мозгах. «Подлечу в последний раз. Отмою, одену и — на хер! В люди! Ну, кончилась твоя поэзия! Кончилась! И что? Живут же люди. И ты, Паша, живи.  И мне жить как-то надо…», — Сергей шагал широко, споро и зло. В стеклянном магазине долго бродил с корзиной. Возле кассы машинально складывал провизию в объемистый пакет. Водка, пельмени, хлеб, селедка, помидоры, сметана, лимон, коньяк… шампанское?!

«Странное у вас меню получается с утра. Что празднуем, Сергей Петрович?», — та самая кассирша теперь улыбалась алым ротиком, белыми зубками, носом-пуговкой, тёмными глазами. «Вот так глазищи…», — Серега непривычно сконфузился, с трудом подыскивая фразу.

— А мы… разве… знакомы?

— А то! Лет так двадцать пять! Вы ж меня на руках когда-то носили.

— Да ладно… Грешно смеяться… в такую погоду. Может, я вас еще в люльке качал?

— На счет люльки врать не стану. Не помню. А вот первый звонок — как сейчас. Была я самой маленькой, а вы — самый большой. На плече у вас сидела. Гордилась очень.

Банты, фартук, колокольчик… глаза.

— Виноват. Должен был узнать, конечно… По глазам, они у вас и сейчас самые большие. Юля?

— Ну вот! Можете, если захотите. А извиняться не стоит. Кто же кассиршам в глаза заглядывает?

— Но меня-то вы как узнали?

— Ну, вы-то человек известный. Газеты читаем, телевизор смотрим. Да и родители про вас иногда вспоминают.

— Да… Сколько же мы не виделись? И как Владимир Сергеевич поживает?

— Ну, по лесам не бегает, а выпить может — дай бог каждому. Вы, я вижу, тоже не дурак по этой части. Даже шампанское для дамы припасли с утречка!

— Для какой дамы? А действительно: зачем мне шампанское?

Сергей сначала недоверчиво, с некоторым испугом, потом смелее и проще смотрел в смешинки разноцветных глаз. Подсчитал свои года, её… и обнаглел.

— Нескромный вопрос. Вы во сколько смену заканчиваете?

— Ну… к десяти освобожусь.

— А потом? Я это к тому, что шампанское как раз к десяти дозреет, а пить его, кроме вас, некому.

— Это что же? Приглашение такое? Рискуете…А вдруг приду?

— И замечательно! Как освободитесь — звякните. А я вас встречу. Тут недалеко. Запишите номер…

— Да я знаю. Я про вас много чего знаю… Вы сейчас меня не пытайте. Начальство уже косит, да и покупатели… Позвоню, приду и расскажу. До свидания, Сергей Петрович.

Юля улыбнулась еще раз, а Сергей полетел домой слегка обалдевший, растерянный и улыбчивый. Бывает же такое…

Дома он деловито сварганил салат, сварил пельмени, нарезал лимон, хряпнул соточку и прошел в большую комнату, к балкону. Пока возился с тугими щеколдами, за шкафом, на продавленной тахте зашевелилась куча пальто и дубленок. «Паша, вали на кухню. Подлечись», — Сергей распахнул створки застекленного балкона и закурил.

Первые лучи уже легли на талый апрельский снег, на лес, реку, на черные крыши. Первые трубы робко задымили…

Когда затеплится рассвет

И лягут утренние тени,

Я отыщу прозрачный след

И тихо постою у двери…

Из немногих своих стихотворных опытов Сергей любил вспоминать только первые строчки. Впрочем, и у классиков, хоть в прозе, хоть в стихах, он всегда отчетливо помнил начало, реже — кульминацию, и уж совсем иногда — финал. Есть в незавершенности какая-то магия, надежда, обещание… И когда даже великое перо ставит точку, что-то уходит, тает очарование. Иногда кажется, что автор просто не знает, как закончить произведение, что делать с героями. Остается тупо их прикончить. Как Ромео с Джульеттой.

Сергей смутно почуял темную волну откуда-то из живота. Бросил сигарету: «Поздняк метаться… В зобу дыханье… Не зря ворон разорялся… Прощайте скалистые горы…» Волна поднялась, прокатила сквозь грудную клетку к горлу, захлестнула и накрыла с головой. Потом свинцово отхлынула в пол, покинув невесомое тело. Как-то странно промелькнули балконные перила, выросли до неба чахлые кусты, талый снег ударил в глаза.



* БИЧ – бывший интеллигентный человек

* СИНЯК – хронический алкоголик с явно выраженными на лице признаками.

* АИСТ – бич, не чурающийся сезонных работ. По весне убирает с крыш снег.

Материалы по теме
Мнение
11 май
Алексей Полухин
Алексей Полухин
Политическая примета
Мнение
22 апр
Андрей Герман
Андрей Герман
Все делают для уничтожения природы
Комментарии (0)
Мы решили временно отключить возможность комментариев на нашем сайте.
Стать блогером
Новое в блогах
Рубрики по теме
Заполняя эту форму, вы соглашаетесь с Политикой в отношении обработки персональных данных
ПРОДОЛЖАЯ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ САЙТОМ,
ВЫ ПОДТВЕРЖДАЕТЕ, ЧТО ВАМ УЖЕ ИСПОЛНИЛОСЬ 18 ЛЕТ
ПРОДОЛЖАЯ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ САЙТОМ, ВЫ ПОДТВЕРЖДАЕТЕ, ЧТО ВАМ УЖЕ ИСПОЛНИЛОСЬ 18 ЛЕТ
Нам нужна ваша поддержка
Мы хотим и дальше давать голос тем, кто прямо сейчас меняет свои города к лучшему: волонтерам, предпринимателям, активистам. Нас поддерживают благотворители и спонсоры, но гарантировать развитие и независимость могут только деньги читателей.
Ежемесячно
Разово
Сумма
100
200
500
1000
2000
Нажимая на кнопку «Поддержать» вы соглашаетесь с политикой конфиденциальности
Отправить сообщение об ошибке/опечатке
× Закрыть
Ваше сообщение было отправлено администратору. Спасибо за вашу внимательность!