Почему россияне все чаще спорят не с государством, а друг с другом: регионы — с Москвой, гражданские лица — с участниками войны? Как боевые действия в Украине меняют представления о справедливости? Где проходит граница между социальным недовольством и кризисом общественной солидарности? Политолог и историк Василий Жарков ответил на эти вопросы для «7х7».
Есть стереотип, что война должна сплотить общество: “Вставай, страна огромная”. Но кажется, что полномасштабное вторжение в Украину усилило разделение между социальными группами в России. Так ли это?
— Во-первых, не всякая война способствует сплочению общества. Во-вторых, на разных этапах войн ситуация может отличаться. Если мы вспомним Первую мировую войну, когда Россия в нее вступала, был большой патриотический подъем. Гораздо больший, чем в начале полномасштабного вторжения в Украину. При этом в конце происходил полный раздрай и шла гражданская война.
Война ведет к сокращению бюджетов, соответственно, увеличивается количество тех, кто теряет деньги. Их недовольство тоже вырастает. Война приводит к потерям – людским, материальным и так далее. В долгосрочной перспективе она может вести к обострению противоречий.
В российском обществе противоречия существовали и до войны. Война была призвана эти противоречия нивелировать, отвлечь от них народное внимание. Но эта стратегия работает на короткой дистанции — три года максимум. А дальше разделение идет по новой, плюс на него накладываются военные последствия.
Что такое социальная справедливость и был ли на нее запрос в России?
— Если говорить вообще о справедливости в аристотелевском понимании — это одна из форм равенства. И речь идет не о булгаковском спекулятивном утверждении “взять все да и поделить”. По большому счету, справедливость — это когда люди имеют равный доступ к каким-то благам, имеют что-то в соответствии с тем, что они вносят в общество, обладают подобающей им позицией. Достичь полной справедливости невозможно.
Этот вопрос можно рассмотреть в ретроспективе последних 40 лет. Все началось с требования социальной справедливости. Ельцин и движение, которое он возглавлял, боролись против привилегий партийной номенклатуры. Против спецраспределителей, спецдач и прочих вещей, которые ужасно раздражали советское общество к 80-м годам. Другое дело, что по итогам распада в начале 90-х годов каждая группа пыталась ухватиться за свои привилегии.
Бюрократия осталась. В Доме правительства на Краснопресненской набережной цены в буфете были значительно ниже, чем в среднем по Москве. Это преемственность в истории советских привилегированных буфетов. Дачные хозяйства сохранились — члены Госдумы получили свои участки в поселке Снегири. Оппозиционная пресса писала, что каждый член правительства Егора Гайдара имел прикрепленный самолет, как ранее было у членов политбюро.
Все остальные группы тоже сохранили свои привилегии. Есть иллюстрация вроде бы равенства, которое стало закреплением неравенства. Советские люди получили право на бесплатную приватизацию квартир. Но! Одно дело, когда у вас пятикомнатная квартира на Тверской улице в Москве, которую вы можете сдавать за 20 тыс. долларов в месяц, другое — когда ваша квартира находится в поселке городского типа в пятиэтажке с соответствующими возможностями сдать ее или продать. Эти квартиры были уравнены. Каждый приватизировал то, что имел, и привилегированные слои от этого выиграли.
Борьба за социальную справедливость в конце 80-х — начале 90-х годов потерпела крушение, и на долгий период породила в обществе глубокое разочарование. Понятие “социальная справедливость” было выброшено из нашего лексикона в нулевые годы. Возвращаться оно стало в 2012 году во время уличных протестов, которые потерпели поражение из-за разделения участников. На Болотную площадь в Москве вышел так называемый “креативный класс”, особое сословие, а на Поклонную гору — якобы люди от рабочего класса, [поддерживающие Путина]. Для последних потом появилось слово “ватники”. На самом деле и те и другие имели схожую повестку.
После тех протестов Путин выпустил “Майские указы”. Понятно, что они выполняются с минимальным результатом, тем не менее, какие-то группы населения на какое-то время выиграли. Именно с этого момента тема социальной справедливости возвращается в нашу повестку, и война в этом плане — очередной этап ее развития.
Люди почему-то направляют свое недовольство не на институты и не на политическую ситуацию в целом, а на другие группы граждан. Так, майская атака беспилотников на Москву показала, что жители регионов злорадствуют в отношении москвичей. С чем это связано?
— Интересно, как медийная картинка искажает наше восприятие вообще всего. Потому что Москва-то, на самом деле, не сильно пострадала в тех налетах, насколько мне известно. Более сильный удар пришелся на Подмосковье, причем на определенные районы, где сосредоточены средства ПВО и прочий военный потенциал.
Претензия к Москве и москвичам, на мой взгляд, не очень справедлива, потому что москвич, живущий в Люблино, и москвич с Патриарших прудов — это две разные планеты.
Вообще, ситуация [с взаимным обвинениями жителей регионов и москвичей] нормальная. У нас слабые, мерцающие институты, люди их не видят. Основной институт — институт Президента, поэтому нужно быть лояльными президенту, вода из крана течет — это заслуга президента. Это этап, который нужно перешагнуть. Во время Великой Французской революции французы не сразу дошли до идеи казнить короля, они все-таки сохраняли лояльность ему. Монархический принцип, лежащий в основе нынешней российской политической системы, очень трудно преодолеть.
На следующем этапе должны появиться организации, способные конвертировать недовольство в институциональные претензии. Только как это произойдет, если у нас нет независимых партий? “Яблоко” репрессируется, как только оно поднимет голову, его могут совсем забить. Остальные партии являются приводными ремнями администрации президента, очевидно, что они не самостоятельны.
Люди смотрят, что в соседнем городе жизнь лучше, и решают ненавидеть обитателей этого города. Это нормальная реакция человека, находящегося в атомизированном обществе, где нет организационных структур, на которые можно опереться.
Если в какой-то момент контроль сверху ослабнет, и партии или какие-то их лидеры начнут чувствовать себя более автономно, тогда и может сформироваться институциональный запрос.
Можно ли сказать, что какие-то регионы или территории платят за войну больше, чем другие?
— Очевидно, это так и есть, но дело в том, что в регионах больше людей, живущих бедно и нуждающихся в деньгах. Они продают себя на войну не от хорошей жизни, а потому что у них нет другого способа заработать себе и своей семье.
В ветеранской среде пошел еще один важный раскол. У нас есть ветераны Афганистана, ветераны Чечни и других горячих точек. Все они воевали бесплатно, и точно так же гибли. Сейчас, наверное, беспрецедентная история с точки зрения российского прошлого и настоящего, когда люди воюют за большие деньги, а в случае их смерти родственники получают колоссальные компенсации. Это порождает другое отношение к армии — люди скажут: “Платите, тогда мы будем воевать”. В ветеранской среде при этом говорят: “Мы-то воевали, мы служили Родине, а вы служите своему кошельку”. Это две разные оптики, расхождение между ними проявит себя.
В 90-е годы, когда началась фрагментация общества, каждый цеплялся за свои привилегии и в итоге утонул вместе с ними. Сейчас нужно понять, какая динамика может привести к тому, чтобы люди видели общее дело и общее благо, к которым они могут стремиться. Пока я, честно говоря, не вижу тех сил и лидеров, которые могли бы четко сказать: сейчас мы выступаем не от имени какой-то группы, у нас есть общенациональная проблема, для которой мы должны искать общие решения, а не решения для отдельных частей общества.
В 1989 году бастовали шахтеры. Правительство напечатало деньги, выплатило их, решив проблему на секунду. Через десять лет эти шахтеры стучали касками на Горбатом мосту в Москве, но, так или иначе, они были изолированы от общества. Хотя какие-то активисты приносили им еду и так далее, проявляли солидарность.
Сейчас представить забастовки в России немыслимо. При этом в Европе забастовки — это норма, даже в критически важных отраслях вроде транспорта. В Европе есть и забастовки за других — когда группа учителей не может бастовать, за нее это делают родители, потому что хотят, чтобы учителям было лучше. Этот уровень солидарности мне трудно представить в современной России, но это идеал, к которому нужно стремиться, понимать: мы боремся не за свои интересы, а знаем, что наш интерес — это часть общего дела и общего блага.
Какую роль играет государство, которое создает новые социальные статусы, заставляя людей конкурировать за внимание властей?
— Это типичная патерналистская ситуация, когда государство обладает всем основным богатством и контролирует его самостоятельно, без надзора общества. Причем государство персонифицированное. Оно не то что создает, а как бы запускает неконтролируемые процессы. Очевидно, что если есть война, значит, появятся ветераны, им нужно будет платить, их нужно будет встраивать в общество. Когда война закончится, вернется большинство — что с ними будет? Хватит ли инфраструктуры, существующей в государстве, чтобы всех этих ветеранов удовлетворить?
Между прочим, льготы для контрактников имеют ограниченный срок. Что будет, если люди, привыкшие к своему привилегированному статусу и большим деньгам, окажутся обратно на дне, с которого только что поднялись? Никто об этом не думает, в том числе государство, которому главное сейчас — заткнуть дыру. Это государство с 1998 года живет по принципу “один банковский день закрыли — хорошо, движемся дальше”. Главное, что держит — контроль над мешком денег, количество которых становится все меньше и меньше. Интересно, что будет, когда в этот мешок засунут руку, а она ударит об пол.
Как я говорил, рыночная экономика у нас дошла до уровня армии. Гражданам предлагают, как это было в свое время, “встроиться в рынок”. Самые бедные, самые бесправные слои общества встраиваются в рынок тем, что идут на эту войну. Их уровень жизни на какое-то время поднимается до уровня среднего по стране, может быть, выше среднего по их региону. Это вызывает у окружающих дискомфорт, потому что когда статус одних меняется так быстро и неочевидным образом, остальные начинают испытывать недовольство.
Раньше чиновники относились к привилегированной категории, а сейчас это расстрельные должности, потому что никто не хочет брать на себя административную ответственность. Чиновники остаются предметом выплеска социальной несправедливости?
— Могу рассказать о другой категории, близкой к чиновникам, — это депутаты разных уровней, прежде всего, Госдумы. Сколько у них льгот, привилегий, какие у них пенсии и зарплаты. Все это, естественно, вызывает раздражение в обществе. Депутатский корпус сейчас служит громоотводом от системы исполнительной власти. Это публичные все-таки люди. Люди думают: депутаты богатые, потому что мы за них проголосовали.
Безусловно, чиновники остаются привилегированной группой, но многие из них рискуют свободой и даже жизнью. Интересно, что так странным образом появляется постмодернистский сталинизм. Он не эквивалентен тому, что было при Сталине, но и тогда было трудно на некоторые должности найти желающих их занимать. Если ты директор библиотеки или музея, тебя могут посадить в любой момент. Зачем тебе это надо?
Любого советского прораба можно было посадить за нарушение закона. Сейчас в роли такого прораба — любой человек, распоряжающийся бюджетными средствами. Чиновничий класс понимает, что так жить небезопасно, его недовольство увеличивается. Тем более что сокращается кормовая база, из-за чего обостряется внутривидовая борьба.
В советское время сплочение народа было вызвано наличием идеологии. Сейчас образа будущего нет, и единственный следующий шаг — это окончание войны. Но окончание войны тоже ведь не даст автоматического разрешения всех этих социальных конфликтов?
— Конечно, нет. Более того, окончание войны, скорее всего, усилит их. Потому что, во-первых, вернутся с фронта люди. Во-вторых, отложенные проблемы никуда не денутся, санкции не исчезнут сразу. Эта война не заканчивается, потому что никто не понимает, что после нее делать. Вернуться назад уже невозможно, а идти вперед, действительно, некуда.
Уже невозможна старая брежневская ретро-утопия, которой нас кормил Путин, обещая, что мы будем жить, как при Брежневе. Кстати, это сразу стало разочарованием для базового слоя поддержки, который понимает, что брежневизма, то есть стабильности, уже не будет. Это закладывает дополнительную почву для энтропии.
Тимур Кибиров в 1988 году написал поэму со словами «Энтропия! Энтропия, друг ты мой!». Год неслучайный — это начало политических реформ в России. Энтропия никуда не исчезла, она лишь усиливается в кризисы подобного рода. Поэтому мы можем говорить о том, что она будет продолжаться, пока кто-то не предложит модель будущего. Но кто это будет? Откуда он возьмется?
Какой сейчас основной запрос у людей — на стабильность, на социальную справедливость? Это вещи одного порядка?
— Мне очень трудно судить, я уже давно там [в России] не был. Мне кажется, люди понимают, что стабильности нет и не будет в ближайшем будущем. Я думаю, что любой человек, обладающий реалистическим взглядом на вещи, более-менее это понимает.
Ответ на это продиктован опытом последних 35 лет и звучит так: кроме меня мне никто не поможет. Опора — лишь на собственные силы.
Пример: маркетплейсы своими новыми требованиями разоряют среднего производителя. При этом никто не решается ни на какое солидарное действие. Наш слой среднего класса максимально атомизирован, эти люди всегда делали ставку только на себя. У них нет никаких горизонтальных связей. Возникнут ли они в условиях текущей проблемы и в чем будут выражаться? Пока что, как мне объясняли, люди выбирают проныться в социальных сетях, и все. Потому что если предприниматель попробует что-то делать, его могут ухватить за нарушения. Он сам пострадает и работников подставит. Так вот они и ноют тихо, а маркетплейсы постепенно забирают прибыли. Нужно найти то, что может стать аргументом в руках людей. Условно говоря, аргумент рабочего — забастовка. Мы не будем работать, вы не будете получать прибыль, поэтому давайте договариваться. А на маркетплейсы непонятно как воздействовать.
Атомизация началась, может быть, 100 лет назад, когда возникло сталинское общество — общество тотального недоверия. Люди переставали доверять кому-либо за пределами очень узкого круга своих родственников и самых близких друзей. Дальше к этому добавилась экономическая ситуация постсоветского периода, когда рассчитывать можно было только на себя.
Сейчас из этого уровня крайней атомизации возникают горизонтальные объединения — зоозащита, архнадзор, движение против платных парковок в той же Москве. Но обычно протесты, к сожалению, не всегда получаются, потому что они локальны и плохо организованы, а власть довольно сильная — может подавить силой или обмануть. Тем не менее зачатки кооперации и солидарности развиваются с 2012 года. Но я буду пессимистом, потому что сложно представить, что атомизированное сообщество вдруг быстро пересоберется.
