Быть на виду или работать в тени? Активисты из России ответили, как выбирают между публичностью и безопасностью

«Со временем становлюсь все более смелым в высказываниях, потому что и без них есть поводы для репрессий»

Алексей Оглоблин, правозащитник и политик из Перми:

— Поскольку в России репрессии не системные, а точечные, иногда сложно определить, где с точки зрения закона проходит грань между допустимым и наказуемым высказыванием. Лично я об этом специально не задумываюсь — интуитивно понимаю, что за ту или иную фразу власть имущие могут «пришить» статью о фейках. При этом у меня не было случаев, когда я полностью отказывался от высказывания из-за возможной ответственности. Я, как политик в процессе становления, хочу быть публичным и открытым. Это, как мне кажется, мастхэв (необходимость — прим. ред.), чтобы нормально разговаривать с людьми.

Когда говоришь с человеком один на один при поквартирном обходе, можно многое честно и открыто сказать — все, как думаешь. Получается живой, хороший диалог. Когда пишешь в интернете, понимаешь, что какие-то высказывания «правоохранители» могут признать дискредитацией, экстремизмом и так далее. Это, на мой взгляд, и мешает открыто высказываться публично.

Я стараюсь и в интернете честно писать то, что думаю, и, конечно, обосновывать свою позицию. Со СМИ, включенными в реестр иноагентов, тоже коммуницирую. Признание иноагентом — это ведь скорее политический, а не правовой вопрос. Захотят — признают, и оснований особо не нужно. Напишут в пресс-релизе, что «распространял недостоверные сведения о принимаемых органами власти решениях» или что-то подобное.

Со временем я становлюсь все более смелым в своих высказываниях, потому что и без них находятся поводы для репрессий. Пропадает смысл как-то себя цензурировать, да и не хочется этого делать.

Мои коллеги в основном тоже ведут деятельность публично. У некоторых уже есть уголовные дела, но они продолжаю высказываться, находясь вне России. Кто-то остается в России и продолжает работать публично. Кто-то остался в Перми, но прекратил публичные высказывания ради безопасности. Если человек не хочет привлекать к себе внимание — это вполне понятное желание в наше время, и у меня нет к этому никаких вопросов. Если же человек решается на публичную деятельность — это вызывает уважение.

«Мы постоянно в поиске: какие имена или данные называть, а какие - нет»

Активист Нижегородского Политического Красного Креста (НПКК) – независимой правозащитной организации, которая специализируется на помощи политическим заключенным:

— Я за то, чтобы кейсы политзаключенных становились публичными. В деятельности НПКК нет ничего, что следовало бы скрывать от общества. Но мы не можем изменить «правила игры». Теперь они таковы, что интервью для «иноагента» может навлечь и на тебя этот статус, причем силовые инстанции сделают это анонимно – не раскрывая имен собственных сотрудников. Нет, лишние проблемы ни к чему.

Тишину предпочитают наши противники — ФСБ, полиция, судьи. Точнее, они не прочь озвучить результаты, когда все уже готово. Представить их в выгодном для себя свете. Адвокаты все чаще принимают их [силовиков] правила, пытаются как-то «договориться» — не знаю, как именно, — поскольку обвинительный приговор все равно гарантирован, вопрос в его тяжести.

Я не могу в этом спорить с адвокатами – спасибо им за помощь в любом случае. Но мы стараемся озвучивать в публикациях те или иные истории, если в этом нет явной угрозы для человека. Например, тот уезжает из России – разумеется, мы будем молчать, пока он не окажется в безопасном месте.

В остальных случаях мы стараемся рассказывать в социальных сетях о сути дела, о судебных заседаниях и прочих подобных событиях. Хотя бы потому, что тяжело носить это в себе, надо поделиться. Но у нас с силовиками разные цели: они хотят запугать народ, максимально анонимизируя кейс и детали, мы же хотим скорее предупредить, за что у нас нынче сажают.

Передачки политзаключенным, разумеется, вначале делаются, а только потом уже об этом публикуется информация. Интересно, что многие близкие арестантов хотели бы получить помощь, но не хотят публичности. Однако так это не работает: пожертвования будут только после публикаций. Сами арестанты обычно предпочитают публичность и хотят рассказать миру о себе. Им тяжело оставаться один на один с теми извращениями истины, на которых основаны нынешние уголовные обвинения. Они [политзаключенные] же с ума сходят: «Как это вдруг я оказался террористом?! Люди, не верьте, все не так было!»

Так что на практике мы постоянно в поиске: какие имена или данные называть, а какие нет. Сказано же древними: «Всякой вещи свое время под солнцем; есть время бросать камни и время собирать камни...»

Но главное, мы действуем в рамках закона и на законных основаниях, нам-то скрывать нечего. Просто наши оппоненты вечно меняют правила, и поэтому иногда осторожность не бывает излишней.

«Зачем давать оппонентам лишний повод обвинить человека»

Градозащитник из региона в Северо-Западном федеральном округе:

— Может быть, формально-юридически давать комментарии СМИ-иноагентам и безопасно, но есть риски репутационные. Зачем давать оппонентам лишний повод обвинить человека – очевидно, что к статусу иноагента в обществе отрицательные отношение. В случае каких-то публичных конфликтов и диалогов указание на связь с иноагентами может отрицательно повлять на исход дела. К тому же я член НКО, и в дальнейшем ситуация может поменяться — сегодня закон один, а завтра другой. В таком случае после проверки правоохранителями могут возникнуть проблемы как у меня, так и у организации в целом.

Я человек довольно публичный — по крайней мере, в теме наследия. При этом я почти не говорю и никогда особо не говорил в публичном пространстве о своих политических взглядах, как и о личной жизни.

Я критикую конкретные решения [властей] в отношении исторических объектов. Эта тема не касается резонансных политических вопросов – например, внутренней и внешней политики страны в целом. Поэтому в моей публичной деятельности нет каких-то жестких границ. Мои знакомые, которые занимаются сохранением наследия, обычно тоже не подсвечивают свои политические взгляды – для них первоочередно сохранение объектов культуры, политика уходит на второй план.

Конечно, политическая сфера касается каждого: влияет на образ жизни, на психологическое состояние. Но любовь к наследию оказывается сильнее.

В нашем регионе я не сталкивался с особым давлением из-за самого факта организации активистских градозащитных сообществ.

Есть градозащитные активисты, которые поддерживает внешнюю политику страны по отношению к Украине и другим государствам. Они чувствуют себя спокойно и, возможно, даже получают косвенные преимущества для развития своих проектов. 

При этом политика, безусловно, связана с наследием. Политические аргументы мы используем для интерпретации тех или иных градостроительных, инфраструктурных решений. Наши оппоненты тоже это делают.

Очевидны противоречия: с одной стороны, звучат заявления [тех, кто инициирует разорение культурных ценностей] о патриотизме, уважении к стране и необходимости защищать ее интересы, с другой — [государством и бизнесом] уничтожаются исторические объекты, напрямую отражающие историю, культуру и искусство.

Возникает вопрос: в чем тогда патриотизм? Только в словах или во внешних действиях? На мой взгляд, он должен выражаться в любви к собственной истории. В конфликтах вокруг наследия мы с единомышленниками пытаемся проговаривать: наследие — это наша история, его нужно сохранять. Мы открыто критикуем решения по уничтожению наследия, указывая на их непатриотичность. Это не всегда дает результат, но в каком-то смысле усложняет реализацию таких решений и позволяет градозащитникам в отдельных случаях продавливать свою точку зрения.

«Непубличный активизм — более устойчивая форма продвижения сегодня»

Анна В. Х. — фем- и этноактивистка из Чувашии:

— Где проходит грань публичного активизма в сегодняшней России? Честно, я не знаю. Возможно, ее и нет — есть лишь варианты: попытаться соблюдать баланс или выбрать для себя однозначную стратегию. Мне кажется, среди активисток достаточно осознанных людей, которые понимают, что делают и какие могут быть последствия.

Я не считаю себя очень публичной персоной, но мой проект веду от своего имени. Так сложилось изначально, а сейчас уже нет смысла все «блюрить». При этом я не хотела бы подробно говорить, где для меня проходит граница публичности, потому что за ней находятся рычаги потенциального давления.

Когда ты достаточно публична, аудитория видит, что ты живой человек, и дистанция сокращается. Люди могут сопереживать, общаться с тобой на равных. Думаю, возникает чувство причастности к происходящему, и я вижу в этом большой потенциал для объединения вокруг проекта.

В то же время мне кажется, что осознанное молчание и непубличный активизм — сегодня более устойчивая стратегия, которая может позволить проектам существовать дольше. Но не хочется быть излишне оптимистичной: риски есть в любом случае, и граница действительно кажется размытой.

У меня не было ситуаций, когда мой подход к публичности проекта сталкивался с мнениями других активисток о границах допустимой персонификации. Подходы могут быть разными, но если кто-то хочет выполнять свои задачи и не светиться — в этом нет проблемы.

«Можно пожертвовать публичностью ради дела, которое сегодня спасает жизни»

Автор культурных проектов, человек со статусом иностранного агента, остающийся в России:

— В условиях диктатуры небезопасно продолжать любые общественные инициативы, не связанные с властями. Но жизнь идет своим чередом, и выходом может стать анонимизация организаторов, выход из состава учредителей, публичный отказ от авторства того или иного проекта. Можно пожертвовать собственной репутацией и публичностью ради дела, которое сегодня спасает жизни и дает людям надежду.

Под потерей репутации я имею в виду как раз уход из публичного пространства, возможный отказ от ведения соцсетей, утрата доступа в СМИ – иноагентов в основном интервьюируют сейчас только другие иноагенты. Не имея возможности высказываться лично, я делаю это через прокси – веду проекты и высказываюсь через третьих лиц. Такой подход частично снижает ценность высказывания: часть аудитории привлечена именно личностью. “Замолкший” спикер неизменно теряет долю прежних слушателей.

Моя позиция на исходе четвертого года иноагентства: если ты остаешься в России, ты уже не можешь в прежнем объеме реализовывать проекты. Нужно что-то менять в подходе, если хочешь, чтобы начатое тобой было живо. Иначе твоя «токсичность» (следствие стигматизации) навредит и проекту, и людям, которые в нем задействованы.